Владимир Личутин

Груманланы. Венчание с океаном

Зимовка четверых мезенцев долгое время казалась чудом, была описана Леруа со слов зимовщиков без лишних образов и сентенций, и вроде бы чего тут рассуждать? Но следствие по делу длилось более сорока лет и ни к чему не пришло, и все приглашенные землемером-межевщиком Киселевым свидетели лишь «подтверждали рассказы» Иньковых французу Леруа, но странно, что отвечали они (так в записи) не поморским мезенским языком, со знанием промыслов, а каким-то корявым, косноязычным писарским слогом, который вроде бы энергичен, но при внимательном чтении текста — пустой, лишь повторяющий повесть Леруа; по ней же никак не понять, шла ли лодья, принадлежащая Еремею Окладникову, на промысел иль возвращалась с зимовки? Зачем для свежей оленины лодья приставала к острову Эдж и отпустила на охоту четверых покрутчиков с одним ружьем и двенадцатью зарядами, когда судно окружило льдами.
И через 250 лет после того драматического события возникнет недоумение: если покрута попадает к будущему становищу на западном берегу Груманта, где обилие оленей пасется рядом с избою, а ходу до зимовки остается, наверное, сутки пути, то нет нужды посылать четверых покрутчиков, когда со всех сторон сулится шторм и надо скорее идти на всех парусах к ближайшей губе. А если «покрута» уже возвращались с промысла в Архангельск, какая нужда заставляет прижиматься к незнакомому Архипелагу Тысячи Островов — множеству коварных каменных луд и корожек, то всплывающих, то уходящих на приливе под воду, как бы просыпавшихся с неба под южный берег Малых Бурунов. Место гиблое, и мало кто из отчаянных промышленников, несмотря на богатые лежбища сального зверя, решался сюда заходить. Братья Иньковы — мореходы опытные: Степан Шарапов (Кабан), по-видимому, из рода мезенцев Шараповых, имя которых носят Шараповы Кошки, загораживающие путь кораблей к устью Оби и далее к Енисею, где самые обильные морские угодья. И Федор Веригин, что умер от цинги на шестом году зимовки, тоже опытный охотник. Но было мнение, что судно ветрами отнесло в незнакомый угол, и кормщик заблудился, не мог признать берега. Но тут же упоминается, что подкормщик Алексей Иньков мельком проговорился, дескать, где-то в этих местах стоит промысловое становье староверов, дескать, они рубили избу в Мезени, баню и амбары. И хорошо бы то становье сыскать, но ходил среди поморского согласия слух, что в глубине Архипелага Тысячи Островов стоит зимовье староверов. Кто был кормщиком в походе? Всеобщее молчание. Что за мезенцы были в «покруте»? Молчание. Как бы все мужики сговорились хранить тайну. Хотя о тех же православных артельщиках знала таможня, выдавая пропускные билеты на зверобойку, мезенская церковь заносила в синодики отплытие и возвращение, кто погиб на промысле и по какому случаю: взяло море, или умерли от скорбута… И только староверы поморского согласия обходили церковь стороною, поход в Ледяной океан хранили в тайне. Значит, все или почти все в артели Еремея Окладникова были староверами, за которыми государство охотилось, принуждало скрываться, обкладывало двойными и тройными податями. Кормщика Михаила Личутина, который годами не ходил к исповеди и к причастию в храм Богоявления, обложили штрафом в двадцать четыре рубля… В XVIII веке это были приличные деньги. Видимо, на Архипелаге Тысячи Островов была староверческая скрытня, о чем и оповещала надпись над дверями становой избы и восьмиконечные двусаженные обетные кресты. Все ли погибли там, иль кто-то остался в живых, никому неведомо. И когда знаменитый кормщик Амос Корнилов, что плавал по морям от Выговской пустыни, зарабатывая на сальных промыслах денег для выговских скитников, отправленный купцами на Матку для сыску новых моржевых залежек, вдруг скрытно подался на Грумант именно к этой скитской избе и случайно спас «трех робинзонов». Ведь Федор Веригин скончался на шестом году зимовки от цинги и был прикопан возле становья глубоко в снег и накрыт камнями, чтобы не погрызли песцы. Об этом невероятном случае Амос Корнилов поведал в Петербурге академику Михайле Ломоносову, с которым неоднократно встречался выговский старобрядец.
Кормщик-то и сказал Ломоносову, что вывез на судне с Груманта четверых зверобоев. Фамилии братьев Иньковых и Шарапова он открыл, а имя четвертого умолчал. Ломоносов с груманланами, наверное, не встречался (чтобы не навести на себя со стороны церкви дурных наветов?), но Хрисанфа Инькова включил в список кормщиков на суда экспедиции адмирала Чичагова. И братья Иньковы тоже умолчали, кто уплыл с ними с Малого Буруна. Может, это и был единственный чернец, кто выжил в староверческом зимовье?
Тех, кто держался старой (истинной) веры, преследовали по всему миру: настали с Алексея Михайловича (особенно с Петра I) три века страшных неистовых гонений, бесчинств и унижений староверов. Поморское согласие благословило восстания Разина, Пугачева, соловецких сидельцев, многочисленные «гари», когда вослед за протопопом Аввакумом десятки тысяч русских мучеников добровольно вступили в костер, только чтобы не попасть под немецкое иго и сатанинскую церковь; живьем закапывались в землю, изнуряли себя голодом, в поисках воли и Беловодья уходили в Сибирь и там, скитаясь вдали от Великого океана, строили новое отечество. (Об этом после.)
Все попытки староверов поморского согласия устроить скитскую жизнь на островах Ледовитого океана закончились неудачей. Насельщики гибли от Старухи-Цинги: не помогали ни ставка, ни топленое молоко, ни морошка, чеснок, клюква, лимоны, уксус. Беспросветный мрак в четыре месяца наводил тоску и буквально пожирал промышленника и скитского монаха.
Ходили «сказки», что охотники с коча Еремея Окладникова не погибли в разбойных льдах, а уплыли на карбасах в Норвегу или Данию, а уже оттуда кружным путем ушли под чужими именами в Европу, в дикие суземки Сибири, на север вновь открытой Америки, куда не могла достать рука царского сыска. И пережить суровые времена. Так и создавалось на сибирской земле русское старожильческое племя, морящее мезенским и пинежским самобытным словом.
При Елисавете Петровне немцы, засевшие во власти, приутихли, затаились в потаенных норах различных ведомств, самовластник Бирон был судим, а царица отменила смертную казнь «раскольникам» и дала дышать русскому народу, и Ломоносову, уставшему бороться с засилием «дойче» в Академии, с их невыносимой наглостью, нахрапом, завистью к землям России, их поклончивостью золотому тельцу и презрением к русскому пахарю, — то на короткое время наступило облегчение и русскому академику из деревни Денисовка…
Но вот вступила на престол после заговора немка Екатерина II, суровая бестрепетная царица, тайно презиравшая новое отечество варваров, привезла в Россию миллион немцев, отдав им лучшие черноземы, и гонения на русских староверов вспыхнули с новой силой, а крестьяне ответили восстанием Пугачева и новыми гарями…
Когда «робинзоны» после шести лет зимовки прибыли в Архангельск, в сальной кампании графа Петра Шувалова попросили показать на карте то место, где страдали мезенцы, то братья Иньковы указали правильно, на что и ответил автору приключенческой повести Леруа письмом от 15 декабря 1750 года капитан галиота «Николай и Андрей», принадлежащего графу Петру Шувалову, что он (капитан) перезимовал на Малом Буруне сразу же по отъезде мезенцев и нашел хижину, которая служила жилищем. Он узнал ее по деревянному кресту, который был поставлен «штурманом Алексеем Иньковым, как оный вступил в сию землю, тогда же он назвал Алексеевский остров».
Дэвид Стюарт Робертс (штат Колорадо), альпинист, путешественник, однажды прочел повесть Леруа о четырех мезенских поморах, проведших шесть лет на острове Эдж архипелага Грумант, Робертс был поражен приключениями мезенцев, на карте разыскал тот островок, и, размышляя о бесконечных возможностях человека, угодившего в невыносимые условия, о силе духа, который проявили земляки Ломоносова, поехал на Шпицберген, разыскал островок и то становье, где проживали поморы, угодившие в беду, а, возвратившись в Америку, написал книгу: «Четверо против Арктики: шестилетнее пребывание на вершине Мира потерпевших кораблекрушение».

Как учили русские монахи: «Трудись — и твоя жизнь протечет незаметно».
В бесконечных неустанных трудах и прошли шесть лет четверых мезенских поморов, оказавшихся в тайном скиту на южной стороне Малых Бурунов. Мы не будем вдаваться в скрытую тайну этого нравственного урока, который я вдруг вспомнил и обнаружил не только для поклонников Арктики, не только для исчезающего поморского сословия Зимнего Берега и Северного Приуралья, но и поучительного для всего русского народа.
Амос Корнилов вывез в Архангельск не только четверых, выдержавших островное вынужденное сидение, но и их добычу: пятьдесят пудов оленьего жира, двести десять оленьих и медвежьих шкур, двести песцовых мехов. Часть промысла забрал Еремей Окладников, снаряжавший артель, часть досталась Амосу Корнилову за помощь; вернувшись с полпути домой, артель Корнилова потеряла весь заработок. Ну, а отважным поморцам достались их спасенные души: и на том благодарствуем, замечательный кормщик из Выга Амос Корнилов. А наши счастливые покрученники, через шесть лет вернувшиеся в домы, нашли сыновей уже взрослыми. За правильным столом наконец-то хорошо выпили с родичами, поведали, что приключилось с ними: их рассказ походил на сказку с добрым концом, что редко случается в суровых поморских буднях. А захмелившись круто, Хрисанф Иньков, которого Ломоносов засвистал в полярную экспедицию адмирала Чичагова, наверное, вскрикнул в пьяных душах: «Веком мне боле не бывать на Бурунах, пусть другие ходят, кому приспичило». И с осердкой двинул по столу кулачищем так, что покатились со стола вареные чаячьи яйца, собранные на крутых склонах Груманта. А ведь зря давал зарок не бывать в океане. В 1763 году Хрисанф Иньков плавал на судне мезенца Ивана Мелехова на Матку и зимовал там: семью-то кормить надо. Цинготные девки и Старуха-Цинга подстерегли кормщика Хрисанфа Инькова и двух его сыновей на Новой Земле в 1789 году.
Так уж устроен скиталец-помор, что промысловые несчастья ненадолго оседают в душе, но лишь закаляют ее. Год не сходишь, другий перезимуешь в своем дому, а после как затоскует мужик, вроде беспричинно начнет булгачить, кричать на чад и домочадцев, подолгу торчать на угоре, вглядываясь из-под руки в кипящую морскую даль, встречая мерные накаты волн с белыми гривами, с охвостями шипящей пены, оседающей в рыжий песок и, тоскливо глядя в пустынную даль, как по краю неба и моря бежит неведомо куда, мезенская лодья. И так вдруг взволнуется сердце. И вдруг побежит наш мезенец сломя голову в родную избу и начнет шерстить амбары, клети и подволоки, собираясь в дорогу. Охотник живет волею, в родном дому он плохой пособник хозяйке: а она, понимая его душу, не особенно и неволит, не держит за полу, но тут же помогает сряжаться…

Источник: Личутин В.В. Груманланы. Венчание с океаном. М.: Вече, 2026. 384 с. С. 205-210.